Чужие среди своих

Как и зачем народники «ходили в народ» и что из этого вышло?

Леонид ЛЯШЕНКО, кандидат исторических наук

В начале 1870-х годов российские радикалы получили возможность познакомиться с программами, созданными в эмиграции Михаилом Бакуниным и Петром Лавровым. Первый из них утверждал, что российское крестьянство является стихийным социалистом и готово к повсеместному восстанию, ему нужно лишь помочь в организационном плане. Второй призывал народников готовиться к долгой пропаганде социалистических идеалов в деревне.

К закату (Агитатор в деревне). Худ. Л.В. Попов. 1906 год

«Крестовый поход»

Нетерпение молодежи достигло апогея к середине 1870-х, а руководством к немедленному действию стал призыв, содержавшийся в программах Бакунина и Лаврова: «В народ! К народу!» Последовавший в 1874 году массовый поход радикалов в деревню – явление абсолютно уникальное для мирового общественного движения – проходил практически стихийно и не имел единого организационного центра.

Историк Екатерина Щербакова справедливо отметила, что «существенной чертой народничества было особое настроение, захватившее самые широкие слои образованного общества». «Подвижничество» и «жертвенность» – вот, пожалуй, те слова, что наиболее точно характеризуют это настроение. Безбожие народников оказалось изрядным «новоделом», поскольку было не столько выношенным убеждением, сколько данью нигилистической моде. Христианское воспитание в семье, православие, издавна пронизавшее жизнь большинства россиян, необходимость считаться с искренней верой крестьян – все это накладывало на движение радикалов заметный отпечаток.

Показательно, что свое «хождение в народ» 1874–1875 годов они часто именовали «крестовым походом», имея в виду освобождение «святых мест» (деревни и общины) от «скверны» нарождающегося капитализма. По-другому «хождение в народ» у революционеров называлось тоже вполне символично – «уйти на Афон». Да и само понятие «народ» приобрело для них сакральное значение. Оно подразумевало не просто массовую силу, союзника в борьбе с правительством, но объект глубокой веры, средоточие справедливой жизни и единственную надежду на возрождение России. Недаром известный народник Александр Михайлов в письмах к родным, где совсем необязательно было демонстрировать свои убеждения, слово «народ» всегда писал с заглавной буквы.

Непосредственная подготовка к «хождению» ознаменовалась созданием различных мастерских, в которых молодые народники приобретали навыки, необходимые для жизни в деревне. Согласно воспоминаниям участника событий начала 1870-х Осипа Аптекмана, типичная мастерская выглядела следующим образом: «Небольшой деревянный флигель… Скудная мебель. Спартанские постели. Запах кожи, вара бьет в нос. Это сапожная мастерская. Трое молодых студентов сосредоточенно работают. Один особенно занят прилаживанием двойной толстой подметки к ботфортам. Под подошву надо спрятать паспорт и деньги – на всякий случай. У окна, согнувшись, вся ушла в работу молодая девушка. Она шьет сорочки, шаровары, кисеты для своих товарищей, собирающихся на днях идти в народ. <…> Говорят мало, потому что некогда. Да и о чем разговаривать? Все уже решено, все ясно, как день. То же самое и при встречах на улицах. Лаконические вопросы: "Куда направляетесь? Куда едете?"… Крепкие рукопожатия и всякие благие пожелания».

Петр Лавров (первый слева) в типографии журнала «Вперед!» в Цюрихе, где российские народники печатали революционную литературу. 1873 год

«Отшельники от революции»

Религия как таковая, может быть, и утратила для радикалов былое значение, но потребность в спасительной (пусть и искаженной) вере ими ощущалась по-прежнему. Исследователь Евгений Рашковский очень точно подметил, что за народническими взглядами стояла «особая светская разновидность религиозного по типу сознания, проявлявшегося в благоговейно-мифических представлениях о крестьянстве и бескомпромиссном неприятии существующей власти». Подобный тип сознания являлся у его носителей мощным аккумулятором энергии, самоотверженности, бескорыстия.

Действительно, Порфирий Войнаральский, к примеру, отдал все свое состояние, оцененное в 40 тыс. рублей, на дело революции. С еще большим капиталом и с аналогичной целью расстался крупный черниговский помещик Дмитрий Лизогуб. Бросили успешную научную карьеру и с головой ушли в подпольную работу Николай Морозов, Сергей Ковалик, Николай Бух, Дмитрий Клеменц. Добровольная бедность даже тех, кто имел вполне достаточные средства, желание жить, как живут простые труженики, были характерны для всех молодых радикалов. Скажем, Николай Васильев объявил, что намерен поселиться в избушке у лесного сторожа, так как убеждения не позволяют ему «жить барином в барских покоях». Он стал прямо-таки «отшельником от революции»: спал на голой скамье, питался скудной пищей и чувствовал себя абсолютно счастливым. Иными словами, тяга радикалов к народу имела истоком не объективные качества трудящегося люда и не его насущные нужды, а внутреннее стремление интеллигента-радикала найти смысл своего существования и вернуть долг простому народу.

Первыми в деревню двинулись члены петербургского кружка Александра Долгушина. В нем насчитывалось 15–20 человек, самому старшему из которых исполнилось 25 лет, а младшему – 19. Вооруженные на всякий случай револьверами, нагруженные пачками подготовленных ими прокламаций «Русскому народу» и «К интеллигентным людям» долгушинцы не предпринимали никаких мер предосторожности и не ведали сомнений. Они разбрелись по уездам Московской губернии, рассказывая встречным и поперечным, что скоро «будут все равны на земле» и тогда настанет «рай без Бога». Они дарили собеседникам брошюры и прокламации, не скрывая от них «заткнутые за пояс револьверы, а также бумаги, на которых были нарисованы все соседние села и деревни».

Можно только удивляться предприимчивости самого молодого пропагандиста Анания Васильева: он не только активно распространял прокламации, но и умудрялся продавать их особо жаждущим. Короче говоря, долгушинцы, по словам одного из современников событий, «повели дело так круто – можно сказать сплеча, что очень скоро провалились… Неужели они своей ранней гибелью, своей первой жертвой хотели послужить примером другим?». А почему бы и нет, если помнить о настроении, охватившем народническую молодежь.

«Никакого шевеления интеллекта»

Чайковцы подошли к делу более обстоятельно, во всяком случае, они поначалу выслали в деревню разведку. Сергей Кравчинский, Софья Перовская, Дмитрий Рогачев, Александр Лукашевич и другие пробежались по российским весям, правда без особого успеха. Лукашевич, ведя пропаганду во Владимирской губернии, столкнулся с тем, что крестьяне отнеслись к нему недоверчиво, отказывали в ночлеге, подозревали в конокрадстве, бродяжничестве, а то и видели в нем беглого каторжника. Позже он несколько месяцев проработал с артелью плотников на Оке, но не заметил у них, по его словам, «никакого шевеления интеллекта».

Еще более яркую картину нарисовал Кравчинский. «Идем мы с товарищем по дороге, – делился он впечатлениями с Петром Кропоткиным. – Нагоняет нас мужик на дровнях. Я стал толковать ему, что податей платить не следует, что чиновники грабят народ и что по Писанию выходит, что надо бунтовать. Мужик стегнул коня, но и мы прибавили шагу. Он погнал лошадь трусцой, но и мы побежали вслед и все время продолжали ему толковать насчет податей и бунта. Наконец, мужик пустил коня вскачь, но лошаденка была дрянная, так что мы не отставали от саней и пропагандировали крестьянина, покуда совсем не перехватило дыхания».

В конце концов Кравчинского и его напарника Дмитрия Рогачева арестовали, но до городского начальства их так и не довезли. По дороге охрана из крестьян, которым приказали сопровождать арестованных, не желая связываться с высокими властями и даром терять драгоценное для земледельца летнее время, позволила пропагандистам бежать через окно избы, где они остановились на ночлег.

Однако, какими бы ни были результаты этой «разведки», они не могли повлиять на неуемное желание молодежи помочь трудовому крестьянству. Только налаживал выпуск пропагандистской литературы в своей типографии Ипполит Мышкин, только обдумывал организацию сети конспиративных квартир в российских городах Войнаральский, а молодежь уже ринулась в деревню. Весной 1874 года более 4 тыс. радикалов отправились на Волгу, Урал, Днепр – туда, где, по их мнению, были живы воспоминания о вольнице Степана Разина, Емельяна Пугачева, Запорожской Сечи.

На краю пропасти

Движение не имело не только единого организационного центра, у него отсутствовала и единая цель. Сторонники взглядов Бакунина надеялись связать воедино разрозненные крестьянские волнения, найти неформальных лидеров из числа селян, накопить оружие и поднять всероссийское восстание. Сторонники взглядов Лаврова были нацелены на многолетнюю пропаганду социалистических воззрений среди крестьян. Иные же шли «в народ», чтобы «припасть к истокам», познакомиться с той коллективистской, справедливой жизнью, которая, по их мнению, сохранилась в деревенской общине. Всех их ждало горькое разочарование. Община при более близком знакомстве не выглядела образцом справедливости. Протестный потенциал крестьян был Бакуниным сильно преувеличен, так что даже самые отъявленные «бунтари» вскоре были вынуждены заняться пропагандой. Но и у сторонников Лаврова дела шли далеко не блестяще.

Идея нового справедливого передела земли в народе действительно жила, но ожидал он его проведения исключительно «сверху», по распоряжению монарха. Царистские иллюзии селян были настолько сильны, что порой ставили пропагандистов в тупик. Один из них, работавший в Смоленской губернии, рассказывал слушателям о бедах английских крестьян в ходе проведения в свое время огораживания земель. Слушатели сочувственно качали головами: да, обидели паны в Англии трудящихся. Вот и у нас так было бы, только царь не допустил. И последовал убийственный для радикала вывод: у нас за царем лучше, чем там, где паны все решают. Иными словами, деревня оставалась совершенно равнодушной к разговорам о Земском соборе, Учредительном собрании, правах граждан и т. п.

Остро осознавая эту проблему, один из идеологов движения литературный критик Дмитрий Писарев еще в начале 1860-х предупреждал горячие головы о том, что «интеллигенцию и мужика разделяет пропасть». Подтверждая его мысль, известный народник Клеменц описывал свой «выход в деревню» чуть ли не в духе Михаила Салтыкова-Щедрина. «Вижу я, – сообщал он, – что почти все мои знакомые "пошли в народ". Пью я утром чай и думаю… почему я-то не иду туда? Взял саквояж, побежал на вокзал, купил билет в Новгород и сел в поезд. Проехал несколько станций и все жду, где же слезть с поезда, с какого места начинается настоящий народ, и решил слезть на следующей станции… Зашел в деревенский трактир и сел пить чай… Один из посетителей попросил меня написать ему прошение. Я исполнил его просьбу, но от вознаграждения отказался. "Скажи, милый человек, как звать тебя?" – спросил крестьянин. Я сказал: "Зовите меня Владимиром". Странствую по тракту. В одной деревне дал три рубля на лечение больной старухи и опять назвал себя Владимиром. Не прошло и трех дней, как сложилась легенда, что по деревням ходит великий князь Владимир Александрович, расспрашивает мужиков, как они живут, помогает больным и бедным. Разумеется, все это довели до сведения полиции. Меня арестовали…»

Стоит ли удивляться, что даже если пропагандистов и слушали в деревнях, то лишь как привычных странников-богомольцев, издавна переносивших самую разную, в том числе и мифическую, информацию по российским городам и весям. Своеобразным итогом подобных бесед можно считать слова одного из крестьян, обращенные к недоверчивому соседу: «Не любо, не слушай, а врать не мешай!» Действительно, какие претензии могут быть к захватывающим сказкам, которыми, по мнению селян, потчевали их пропагандисты?

«Нахватали по невежеству»

Массовые аресты радикалов начались с провала 31 мая 1874 года конспиративной сапожной мастерской, расположенной на рынке в Саратове. Первый же визит в нее жандармов – и пристав наткнулся на работу Бакунина «Государственность и анархия», прокламации и другую запрещенную литературу. А рядом в беспорядке лежали географические карты, рекомендательные письма, записные книжки. В последних оказались полузашифрованные, а то и вовсе не шифрованные домашние адреса участников «хождения в народ». Полиции даже не требовалось гоняться за социалистами по деревням, достаточно было подождать их возвращения домой. В конце концов в 37 губерниях империи было арестовано свыше 3 тыс. человек, а следствие по делу о противоправительственной пропаганде растянулось на три года.

Все это время арестанты (в тюрьмах из более чем 3 тыс. задержанных находилось две-три сотни) сидели в камерах-одиночках. Неудивительно, что к началу суда среди них насчитывалось 93 случая самоубийств, умопомешательств и смертей от различных болезней. На вредоносное для репутации властей ведение следствия обратил внимание даже убежденный противник революционеров Константин Победоносцев. «Жандармы, – писал он в октябре 1877 года, – повели это страшное дело по целой России, запутывали, раздували, разветвляли, нахватали по невежеству, по самовластию, по низкому усердию множество людей совершенно даром».

Сильное впечатление на современников произвел крупнейший в истории России политический процесс над участниками «хождения в народ», получивший название «Процесс 193-х», который подвел черту под движением народничества в первой половине 1870-х годов. Важно отметить, что правительство явно проиграло в моральном плане схватку со своими оппонентами. Обществу стало ясно, что романтически настроенная молодежь, попытавшаяся, пусть и достаточно наивно, просветить крестьянство, рассматривается властью как серьезная политическая сила. Снисхождение, с которым общество до этого смотрело на народнические затеи, сменилось доброжелательным интересом, а позже и прямой моральной и материальной поддержкой радикалов. Что же касается самого «хождения в народ», то ему трудно дать однозначную оценку.

С одной стороны, крестьяне не поняли и не могли понять отвлеченных разговоров о социализме и конституции или всеобщем равенстве и уничтожении государства. Они не слишком доверяли переодетым простолюдинами молодым интеллигентам. С интересом слушая их рассуждения о необходимости уменьшить подати или о переделе помещичьих земель, они сразу замыкались, когда речь заходила о борьбе с самодержавием... Император оставался для крестьян единственной защитой от произвола чиновников и надеждой на улучшение условий жизни. Не оправдал себя и метод «летучей пропаганды» (разговоры с крестьянами, случайно встреченными революционерами в своих путешествиях, раздача им прокламаций и брошюр, которые частенько шли у селян на самокрутки). Наконец, наивной выглядела борьба неорганизованной молодежи с отлаженной машиной царского сыска. В итоге надежды народников на скорое и повсеместное крестьянское восстание или на поддержку селянами социалистических идей и превращение в дальнейшем общины в ячейку нового справедливого общества оказались несостоятельными.

С другой стороны, «хождение в народ» дало мощный толчок развитию революционной практики, заставило радикалов пересмотреть свои тактические установки: вскоре они пришли к выводу о необходимости создания подпольной организации и переходе к более решительным действиям.

Арест пропагандиста. Худ. И.Е. Репин. 1880–1889, 1892 годы

С интересом слушая рассуждения о переделе помещичьих земель, крестьяне замыкались, когда речь заходила о борьбе с самодержавием. Царь оставался для них единственной надеждой на улучшение жизни