Подвижники и бесы

«Новые люди» были главными героями русской литературы в пору ее наивысшего взлета. Их образы создавали Иван Тургенев, Лев Толстой, Федор Достоевский

Арсений ЗАМОСТЬЯНОВ, кандидат филологических наук

Феномен общественного движения, возникшего во второй половине XIX века, невозможно отделить от истории русской литературы. Николай Добролюбов, Николай Чернышевский и Александр Герцен стали для первого поколения русских революционеров пророками «новой религии» – веры в переустройство мира на социалистический лад. В ту эпоху в писателях видели воспитателей и учителей жизни. По образам молодых бунтарей, созданным ими в романах, мы до сих пор судим об этом поколении.

Бунт. Иллюстрация к роману Ф.М. Достоевского «Бесы». Худ. И.С. Глазунов. 1982 год

Первый из нигилистов

Можно назвать точную дату начала литературной жизни «новых людей» – март 1862 года, когда роман Ивана Тургенева «Отцы и дети» получил неслыханный резонанс после публикации в журнале «Русский вестник».

Тургенев еще с 1850-х годов наблюдал зарождение этого типажа в лице критиков Николая Чернышевского и Николая Добролюбова в редакции «Современника». Отношения писателя с радикальным крылом журнала были сложными и сочетали личное любопытство и глубокие идейные разногласия. Его смущал радикализм молодых «властителей дум», признававших только прикладную, политическую роль искусства. Тургенев ценил их преданность идеям прогресса, но не мог принять максимализма, жесткости и отрицания «устаревших» эстетических ценностей. Окончательный разрыв с «Современником», который был для него родным домом, произошел в начале 1860 года после публикации критической статьи Добролюбова о его романе «Накануне», а свое двойственное отношение к «очковым революционерам» Иван Сергеевич выплеснул в «Отцах и детях».

Помимо идеологического противника Тургенева Добролюбова, у главного героя романа Евгения Базарова были и другие прототипы. Некоторые черты автор позаимствовал у Виктора Якушкина, рано умершего доктора, безуспешно искавшего средство от сибирской язвы. Получалась «фигура сумрачная, дикая, сильная, злобная, честная» – она и привлекала, и отталкивала писателя. Бунт Базарова был не политический, а идейный, что делало его радикальнее мечтаний о республике или конституционной монархии. Созданный Тургеневым портрет надолго определил представления о «типичном русском разночинце-вольнодумце»: «Длинное и худое, с широким лбом, кверху плоским, книзу заостренным носом, большими зеленоватыми глазами и висячими бакенбардами песочного цвету, оно [лицо] оживлялось спокойной улыбкой и выражало самоуверенность и ум». Образ дополняют шляпа, «долгие волосы» и красные руки, привыкшие к труду. Базаров готов к переустройству мира и самой природы, которая не храм, а мастерская. В своем произведении Тургенев дал имя этому загадочному явлению – молодым людям, чья внешность напоминала монахов неизвестной религии: нигилисты – от латинского nihil, «ничто». Отвергая существующий уклад, они стремились к преобразованию общества на основе рационализма и справедливости. Автор не давал Базарову категоричных оценок и окончательных диагнозов. Противоречивой была и реакция публики на роман: одни видели в нем шарж на «прогрессивную молодежь», другие – апологию революции.

Иллюстрация к роману И.С. Тургенева «Отцы и дети». Худ. А.М. Ратников. 1951 год

Иван Тургенев. 1871 год

Гамлеты и валькирии

Между тем духовным вождем русских революционеров надолго стал Чернышевский. В 1862 году его арестовали за создание прокламации «К барским крестьянам от их доброжелателей поклон», в которой писатель «к топору звал Русь». В одиночной камере Петропавловской крепости он сочинил роман «Что делать?», опубликованный в 1863-м в том же «Современнике». Чернышевский постарался облечь свои идейные манифесты в форму захватывающего приключенческого повествования с адюльтерами, самоубийствами и неожиданными поворотами сюжета. Но куда интереснее второй пласт произведения – ожившая социалистическая утопия в швейной мастерской, где все зарабатывают поровну, а также пропаганда новомодного в то время феминизма и свободных отношений в семье. Наибольшее внимание молодежи привлек образ Рахметова – подвижника революции, который, будучи аристократом, начал свое «хождение в народ» с тяжелой работы бурлака. Он закаляет волю, держит «боксерскую диэту» и готов погибнуть за идеалы «нового мира». Несмотря на «дурной слог» (определение Герцена), сочинение стало культовым для нескольких поколений революционеров. Консервативный публицист Михаил Катков называл его «Кораном нигилизма». «Это вещь, которая дает заряд на всю жизнь», – высказывался о книге Чернышевского Владимир Ленин.

Тургенева необычайная популярность романа «Что делать?» смущала. В 1877 году вышла его «Новь» – своеобразный ответ Чернышевскому. По насмешливому определению Достоевского, в ней Тургенев «вычесывал прогрессивную вошь из русской действительности».

Герой произведения Алексей Нежданов нисколько не похож на целеустремленного, брутального Базарова. Незаконнорожденный отпрыск князя, он тяготится происхождением. Его обуревают смутные, неопределенные идеи, жажда действия, на которое этот «русский Гамлет» не способен. В конце концов он совершает самоубийство, но не из-за угрозы ареста и даже не от несчастной любви, а потому, что чувствует себя негодным для настоящего дела: «Остается вычеркнуть себя совсем».

Тургенев, много общавшийся с Петром Лавровым и Германом Лопатиным, без сожаления высмеял популярное в то время «хождение в народ» как бессмысленное и потому бесплодное занятие. В «Нови» пропагандист Кисляков так излагал в письме Нежданову свои приключения в деревне: «…обскакал одиннадцать уездов, был в девяти городах, двадцати девяти селах, пятидесяти трех деревнях, одном хуторе и восьми заводах; шестнадцать ночей провел в сенных сараях, одну в конюшне, одну даже в коровьем хлеве (тут он заметил в скобках с нотабене, что блоха его не берет); лазил по землянкам, по казармам рабочих, везде поучал, наставлял, книжки раздавал и на лету собирал сведения; иные записывал на месте, другие заносил себе в память, по новейшим приемам мнемоники; написал четырнадцать больших писем, двадцать восемь малых и восемнадцать записок (из коих четыре карандашом, одну кровью, одну сажей, разведенной на воде)».

Новым для русской литературы стал образ Марианны Синецкой – убежденной революционерки без рефлексий. Через год после выхода романа «Новь» Вера Засулич выстрелила в петербургского градоначальника Федора Трепова – и многие заговорили о пророческом даре Тургенева, который сумел разглядеть женское лицо революции, когда оно еще оставалось в тени. «Женскую» тему писатель продолжил и в своих «Стихотворениях в прозе». Одно из них было воспринято как гимн революции. Это «Порог» – диалог девушки и Провидения. Она готова на все: на жертву, на удары со стороны врагов и друзей, на забвение, даже на преступление. И – «Девушка перешагнула порог – и тяжелая завеса упала за нею. – Дура! – проскрежетал кто-то сзади. – Святая! – принеслось откуда-то в ответ». Для народников сюжет, который ассоциировался с казнью Софьи Перовской, стал своего рода символом веры. Сам же Тургенев побаивался железной решимости таких валькирий и одновременно восхищался ими.

Рахметов – бурлак на Волге. Иллюстрация к роману Н.Г. Чернышевского «Что делать?». Худ. Н.А. Травин. 1928 год

«Тайны народовольства»

В то время, когда Тургенев с любопытством, восторгом и ужасом присматривался к своему Базарову, а Чернышевский готовил почву для бунта, Лев Толстой относился к нигилистам с презрением. В 1864 году он написал пьесу «Зараженное семейство», по собственному признанию, «в насмешку эманципации женщин и так называемых нигилистов». Носители новых идей изображены в комедии лицемерами и мошенниками наподобие мольеровского Тартюфа. Подобная трактовка прослеживается и в толстовской пьесе 1866 года «Нигилист». Обе работы не относятся к числу творческих удач автора и большого резонанса не получили.

Однако к началу 1870-х он изменил свое мнение о «новых людях». Отрицание городской цивилизации, аграрный социализм, апология «мужицкого царства» – все эти идеи были близки и народникам, и Толстому. «Народническую струю» видел в воззрениях писателя и Ленин. Однако классик отрицал «социальную революцию», а терроризм считал и бессмысленным, и аморальным – впрочем, как и казни террористов («убивая, нельзя бороться»).

В романе «Воскресение» (1899) Толстой открывает перед читателем целую галерею народников. Вера Богодуховская – «политическая», с которой мы знакомимся в тюрьме, говорит испуганно, «вертя желтой тонкой-тонкой жилистой шеей, выступающей из смятых и грязных воротничков кофточки». Она училась в консерватории и случайно оказалась вовлечена в «тайны народовольства». Вероятно, ее заворожило само звучание слов «пропагандирование», «дезорганизация», «секция», «подсекция», ощущение причастности к большому тайному делу. Потом, на каторге, политические стали настоящим спасением для главной героини романа – Катюши Масловой. Проститутка, осужденная за убийство по трагической ошибке, среди каторжников-народников впервые увидела людей, лишенных меркантильности. Но и в их рядах мы видим «знаменитого революционера Новодворова». Вот уж кого Толстой терпеть не может – за «отсутствие свойств нравственных», «безграничную самоуверенность», стремление «первенствовать перед людьми». Революция, помимо прочего, еще и борьба честолюбий и стремление к диктатуре. Писатель обнажает и эту неприглядную сторону народничества.

В позднем рассказе «Божеское и человеческое» он попытался показать идеального народника, подвижника, который готов идти на страдания ради «просвещения народа», а если прибегает к насилию, то лишь в ответ на «притеснения правительства, бессмысленные и оскорбительные». Его казнь Толстой представляет как мученическое восхождение на эшафот с евангельскими словами на устах, преодолевая собственное неверие в Бога. Сама фамилия героя – Светлогуб – вызывала ассоциации с народником Дмитрием Лизогубом, приговоренным к смертной казни в 1879 году.

Пахарь (Лев Толстой на пашне). Худ. И.Е. Репин. 1887 год

Глубины падения

Достоевский знал революционное движение не со стороны. В молодости в кружке Михаила Петрашевского он сам вступил на путь, схожий с народническим. Мыслил радикально, подумывал даже об участии в захвате власти. Тем резче был его разрыв с социалистами всех направлений. Теперь Достоевский нашел для них инфернальное определение – «бесы», что вполне соответствовало религиозному – до экзальтации – мировоззрению, укоренившемуся в нем со времен каторги. Роман, получивший именно такое демоническое название, стал художественным ответом на убийство студента Ивана Иванова, которого товарищи по революционному кружку «Народная расправа» обвинили в предательстве. Достоевского особенно занимал образ вождя этой организации – Сергея Нечаева. Писатель увидел в его замысле покарать отступника желание укрепить свою власть над душами соратников, повязать их кровью. Современники признавали в Достоевском дар видеть до мелочей самые болезненные явления жизни – и в нечаевском «детективе» он разглядел космические глубины человеческого падения. Достоевский создавал «Бесов» в первую очередь как политический манифест: «…хочется высказать несколько мыслей, хотя бы при этом пострадала художественность». Роман выходил главами в журнале «Русский вестник» в 1871–1872 годах.

Автор адресовал «Бесов» не столько радикально настроенной молодежи, которую вряд ли можно было переделать посредством художественной прозы, сколько либеральному большинству интеллигенции. Комментируя свое произведение в письме великому князю Александру Александровичу, будущему императору Александру III, он утверждал: «…Главнейшие проповедники нашей национальной несамобытности с ужасом и первые отвернулись бы от нечаевского дела. Наши Белинские и Грановские не поверили бы, если б им сказали, что они прямые отцы Нечаева». Достоевский убеждал наследника, что терроризм – явление не случайное, не единичное, что он может охватить всю страну – как «прямое последствие вековой оторванности всего просвещения русского от родных и самобытных начал русской жизни». Отпадение от почвы и веры Достоевский объяснял пушкинским: «В поле бес нас водит, видно, да кружит по сторонам».

Неизбежность беснования

Итак, в интерьерах мрачноватого губернского города орудуют два поколения западников – отцы и дети. Последние сколотили тайное общество. Самый отталкивающий герой романа, мелкий бес Петр Верховенский, обуреваем жаждой власти. Подобно Нечаеву, он организовал убийство своего бывшего соратника – из дьявольского честолюбия, попирая саму идею греха. Достоевский превратил своего героя в настоящего маньяка, лишив его даже веры в идеалы социализма. Сильное впечатление производило признание Верховенского: «…мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Всё к одному знаменателю, полное равенство. <…> Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш».

Это был эффектный и пристрастный политический памфлет. Но, пожалуй, самые сильные страницы романа лишены политического предубеждения к персонажам, каждый из которых олицетворял то или иное идейное направление. Сцены, где Достоевский отпускал своих героев на свободу и с сочувствием показывал их поступки и метания, обладали невероятной силой воздействия, заставляя кровь стынуть в жилах благодаря своей поразительной достоверности. Такова сцена самоубийства Алексея Кириллова, который то ли бросает вызов Богу, то ли убегает из мира, одержимого бесами. Или убийство Шатова, который отрекся от революционного кружка и нашел себя в идеалах, близких тогдашнему Достоевскому.

Писатель в то время был неумолим к революционерам – в том числе к товарищам своей молодости, хотя когда-то вместе с ними мечтал о низвержении крепостного права. В финале произведения Степан Верховенский – отец инфернального Петруши, вольнодумец поколения Белинского – умирает в крестьянской избе. Ему читают Евангелие, и старый путаник изрекает: «Эти бесы… это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! <…> Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота… <…> Но больной исцелится и "сядет у ног Иисусовых"… и будут все глядеть с изумлением…» Здесь устами Верховенского говорит сам Достоевский.

Книга мало кого переубедила. И консерваторы, и радикалы остались «при своем». Ее критиковали за то, что Достоевский приравнял социалистов к преступникам, «оклеветал молодежь». Близкий к народовольцам журналист и поэт-сатирик Дмитрий Минаев выразил мнение многих: «Каждая глава романа есть новая мерзость, новый ужас, идущие crescendo; к счастью для читателей, эти ужасы отличаются таким пересолом, таким уродованием действительности, что под конец становятся смешны по своей карикатурности». Благодаря «Бесам» писатель заслужил репутацию неумолимого гуру контрреволюции. Только со временем стало ясно, что у него получился, быть может, единственный в истории литературы гениальный памфлет. Ну а после 1917 года многие сочли роман гениальным пророчеством. «Он предвидел неизбежность беснования в революции. Русский нигилизм, действующий в хлыстовской русской стихии, не может не быть беснованием, исступленным и вихревым кружением. Это исступленное вихревое кружение и описано в "Бесах". Там происходит оно в небольшом городке. Ныне происходит оно по всей необъятной земле русской», – рассуждал в те дни философ Николай Бердяев. Это эмоциональный взгляд из 1918 года. Но и сегодня ясно, что никто не показал с такой силой темную сторону революции, как Достоевский в «Бесах».

Черновой автограф романа Федора Достоевского «Бесы». 1870–1872 годы

Федор Достоевский. 1863 год

«Катехизис революционера»

Этот небольшой документ, написанный Сергеем Нечаевым в 1869-м, стал кодексом поведения революционеров на многие годы вперед. «Катехизис бесов» – иначе и не назовешь

§ 1. Революционер – человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью – революцией.

§ 2. Он в глубине своего существа, не на словах только, а на деле, разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром, и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями, нравственностью этого мира. Он для него – враг беспощадный, и если он продолжает жить в нем, то для того только, чтоб его вернее разрушить.

§ 4. Он презирает общественное мнение. Он презирает и ненавидит во всех ея побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него все, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно все, что мешает ему.

§ 22. У товарищества нет другой цели, кроме полнейшего освобождения и счастья народа, то есть чернорабочего люда. Но, убежденные в том, что это освобождение и достижение этого счастья возможно только путем всесокрушающей народной революции, товарищество всеми силами и средствами будет способствовать к развитию и разобщению тех бед и тех зол, которые должны вывести, наконец, народ из терпения и побудить его к поголовному восстанию.

§ 23. Под революциею народною товарищество разумеет не регламентированное движение по западному классическому образу – движение, которое, всегда останавливаясь с уважением перед собственностью и перед традициями общественных порядков так называемой цивилизации и нравственности, до сих пор ограничивалось везде низложением одной политической формы для замещения ее другою и стремилось создать так называемое революционное государство. Спасительной для народа может быть только та революция, которая уничтожит в корне всякую государственность и истребит все государственные традиции, порядки и классы в России.

§ 24. Товарищество поэтому не намерено навязывать народу какую бы то ни было организацию сверху. Будущая организация без сомнения вырабатывается из народного движения и жизни. Но это – дело будущих поколений. Наше дело – страстное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение.

§ 25. Поэтому, сближаясь с народом, мы прежде всего должны соединиться с теми элементами народной жизни, которые со времени основания московской государственной силы не переставали протестовать не на словах, а на деле против всего, что прямо или косвенно связано с государством: против дворянства, против чиновничества, против попов, против гилдейского мира и против кулака мироеда. Соединимся с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России.

Сергей Нечаев. 1870 год

«Будущее светло и прекрасно»

Революционное движение требовало не только радикальной критики существующих порядков, но и представлений о будущем, к которому следует стремиться, за которое не жалко пролить кровь. Эти идеи по большей части черпались из зарубежных источников. Тем важнее был для народников роман Николая Чернышевского «Что делать?» с пророческим четвертым сном Веры Павловны – предвидением коммунистического грядущего рационального рая на земле, в котором царит дух братства и свободы, мужчины и женщины трудятся на равных, без принуждения, управляя умными машинами. Молодая публика улавливала призыв писателя бороться за такую перспективу: «…будущее светло и прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее, сколько можете перенести: настолько будет светла и добра, богата радостью и наслаждением ваша жизнь, насколько вы умеете перенести в нее из будущего. Стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее все, что можете перенести».

Четвертый сон Веры Павловны. Худ. Е.Ф. Тимофеев. 1941 год