Лишний и ненужный

Сто лет назад, в октябре 1926-го, Лев Троцкий был выведен из состава Политбюро ЦК ВКП(б). Это было начало конца: через год его исключили из партии, вскоре выслали из Москвы, а затем и из СССР. Николай Бердяев – русский философ, в начале 1920-х изгнанный из страны большевиками, – в связи с этим проницательно заметил, что жизнь Троцкого «ставит одну очень серьезную тему <…> о чудовищной неблагодарности всякой революции, извергающей и истребляющей своих прославленных создателей», в результате чего «активнейший из революционеров оказался лишним и ненужным человеком в революционную эпоху».

Яркий, волевой, целеустремленный, фанатично преданный идее, ради которой и затевалась революция, имевший огромные заслуги перед партией и Советским государством, – после смерти Ленина он вполне мог бы стать первым в Стране Советов. К Троцкому никто не относился равнодушно: его или любили, или ненавидели. Пока он стоял у власти, первых было ощутимо больше, чем вторых, и это тоже давало мощный ресурс. Один из его фанатов, некто Георгий Устинов, в специальной брошюре «Трибун революции» (1920) писал, что «в Троцком кристаллизировалась вся психика революции, вся совесть, весь гнев, все великодушие, вся гордость, вся моральная сила масс, творящих революцию. <…> Троцкий – экстракт революции, ее лицо, ее душа». Да что там малоизвестный писатель Устинов! Борис Пастернак, встретившийся с Троцким двумя годами позже по литературным делам, признавался в письме поэту Валерию Брюсову: «он меня очаровал и привел в восхищение». Впрочем, были и другие оценки. В ноябре 1919-го сражавшийся тогда за белых Михаил Булгаков записал: «пока за зловещей фигурой Троцкого еще топчутся с оружием в руках одураченные им безумцы, жизни не будет, а будет смертельная борьба». И оказался прав.

Даже еврейское происхождение Лейбы Бронштейна, еще в начале века назвавшегося Львом Троцким, вряд ли оказалось бы непреодолимым препятствием, чтобы стать преемником Ильича. Тем более что многие и вовсе не обращали внимания на такие детали. Один из апологетов Троцкого вспоминал историю времен Гражданской войны, когда некий казак, «кем-то умышленно уязвленный тем, что ныне служит и идет на бой под командой "жида Троцкого", горячо и убежденно возразил: – Ничего подобного! Троцкий не жид… Троцкий боевой!.. Наш!.. Русский!».

Его падению можно найти множество объяснений, и каждое заслуживает самого пристального внимания. Но главным мне все-таки видится вот что. Большевики изначально опирались на две утопические идеи. Первая: придя к власти, нужно немедленно начинать строить коммунизм – отменять деньги, ликвидировать армию, все подряд национализировать, передавать фабрики и заводы в руки рабочих, а землю – крестьянам. Эта идея обнаружила свою несостоятельность к весне 1918 года. Все, что было потом, оказалось импровизацией, стоившей стране миллионов человеческих жизней и ввергнувшей ее в архаику, исход из которой стал возможен только благодаря частичному возврату к дореволюционной норме, для краткости и конспирации названной Лениным «новой экономической политикой», нэпом. Вторая идея заключалась в скором осуществлении мировой революции, на фоне которой революция в России была вторична и неполноценна, как была вторична и неполноценна для большевиков сама отсталая крестьянская Россия по сравнению с продвинутым в промышленном и культурном плане Западом. Эта утопия начала рушиться в том же 1918-м, но окончательно рассыпалась в 1926-м. Главным пропагандистом обеих идей в России был Ленин. Но что бы ни говорили о Троцком те, кто сверг его с пьедестала, в этой части он был верным ленинцем – и идейно, и методологически. В чем Лев Давидович не мог признаться сам и чего никак не мог публично признать Сталин со товарищи – так это то, что марксистско-ленинско-троцкистская идеология и политическая практика оказались абсолютно тупиковыми и разрушительными для страны и уже в середине 1920-х угрожали смертью «первому в мире государству рабочих и крестьян». Продолжение такого курса было невозможно, а значит, нужно было изобретать нечто свое. Идея «построения социализма в отдельно взятой стране», подхваченная Сталиным, и стала основой развития СССР на долгие-долгие годы вперед. Троцкий же до самой смерти продолжал верить в собственное революционное словоблудие и именно поэтому был обречен.