Казак Луганский

Наследие Владимира Даля – это сказки, пословицы и «Толковый словарь живого великорусского языка», который признан не только бесценным лингвистическим пособием, но и настоящим литературным шедевром

Арсений ЗАМОСТЬЯНОВ, кандидат филологических наук

Он был первенцем в семье врача Ивана Матвеевича Даля, обрусевшего датчанина, которого как богослова и знатока европейских и восточных языков когда-то пригласила в Петербург на должность придворного библиотекаря Екатерина II. Позже Даль-старший отправился в Германию, чтобы выучиться на медика, и, вернувшись, окончательно обосновался в России уже в новом качестве. Врачевал сначала на Луганском казенном литейном заводе, потом служил в Николаеве старшим лекарем Черноморского флота. Он был самым горячим русским патриотом и воспитал в том же духе детей.

Портрет писателя Владимира Даля. Худ. В.Г. Перов. 1872 год

Поганое к чистому не пристает

Владимир Даль родился 10 ноября 1801 года в заводском поселке на реке Лугани. В 11 лет поступил в петербургский Морской кадетский корпус, о котором сохранил далеко не самые светлые воспоминания. Отличаясь обостренным пониманием чести, юноша не мог смириться с тем, что будущих флотских офицеров пороли. Уже тогда его притягивало таинство русской речи, увлекали хитросплетения слов. Даль пытался говорить и писать выразительно, образно и считал, что искать речевые самородки можно только в гуще народной.

Холодным мартом 1819 года мичман Даль ехал из Петербурга: ему предстояло нести службу на Черноморском флоте. На одной из почтовых станций ямщик задумчиво молвил: «Замолаживает». «То есть как “замолаживает”?» – удивился незнакомому слову Даль. «Замолаживает. Вишь, пасмурнеет. К теплу!» Молодой офицер вытащил тетрадку, подышал на закоченевшие пальцы и вывел: «Замолаживать – иначе пасмурнеть, значит, небо заволакивает тучами». Так началась его работа над словарем. Он вспоминал, что с тех пор «не пропустил дня, чтобы не записать речь, слово, оборот на пополнение своих запасов». И это не преувеличение.

Стать заправским моряком ему помешала морская болезнь, преодолеть ее Даль так и не смог. В 1826 году он, как когда-то отец, резко сменил жизненный курс и поступил на медицинский факультет Дерптского университета. Досрочно защитил докторскую диссертацию по трепанации черепа – и отправился на Русско-турецкую войну. На театре военных действий Даль показал себя выдающимся хирургом: одинаково ловко владея и правой, и левой рукой, оперировал сотни раненых. Участвовал в осаде Силистрии, во взятии Шумлы, Адрианополя, а после войны боролся с эпидемией холеры. Его взгляды на медицинскую гигиену опережали эпоху: он требовал строгого соблюдения чистоты при операциях и перевязках. Не раз выручали меткие народные пословицы, которые с такой любовью собирал Даль: «Поганое к чистому не пристает». Увлекшись офтальмологией, одним из первых в России он начал успешно удалять катаракту.

Даль не знал праздности. «Иду я пойду, куда-нибудь да дойду», – говаривал он шутливо, когда брался за новое дело. Талантов и способностей у него хватало с избытком. Он был и стеклодувом, и мастером резьбы по дереву, и зоологом, и ботаником. Имелись у него и инженерные способности. Во время Польского восстания 1831 года в корпусе генерала Федора Ридигера некому было навести мост через быструю и полноводную Вислу. Под руководством военного врача Даля из бочек и плотов был сооружен крепкий понтонный мост, по которому и переправились войска. Когда мостом решили воспользоваться поляки, Даль с другого берега несколько раз махнул топором – и конструкция рухнула. Солдаты встретили его поступок овацией. За этот подвиг он получил орден Святого Владимира 4-й степени. Но главным делом жизни уже тогда считал изучение «живого великорусского языка».

Владимир Даль. Неизв. худ. Конец 1830-х годов

Сюртук Пушкина

В октябре 1832 года Даль выпустил «Русские сказки из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные Казаком Владимиром Луганским». Разразился скандал. Министр просвещения получил донос на автора книги: мол, она написана «самым простым слогом, вполне приспособленным для низших классов, для купцов, для солдат и прислуги. В ней содержатся насмешки над правительством, жалобы на горестное положение солдата и пр.». Его арестовали во время обхода больных – впрочем, скоро он оказался на свободе. По одной версии, за него заступился поэт Василий Жуковский, однако в тот период он был за границей. По другой – Даля спас его бывший командир Ридигер. Обвинения сняли, но тираж книги уничтожили… Даль сетовал: «Не сказки сами по себе были мне важны, а русское слово, которое у нас в таком загоне, что ему нельзя было показаться в люди без особого предлога и повода – сказка послужила предлогом. Я задал себе задачу познакомить земляков своих сколько-нибудь с народным языком и говором, которому открывался такой вольный разгул и широкий простор в народной сказке».

Он познакомился с Александром Пушкиным. При первой встрече они обменялись подарками: Даль вручил поэту экземпляр своих запрещенных «Русских сказок», а Пушкин в ответ – «Сказку о попе и работнике его Балде», которую тоже не приняла цензура. Практически ровесники, они тесно сдружились, много говорили о тайнах русского языка. Например, Даль полагал, что двойное «с» в слово «русский» принесли поляки, а живой речи такое написание не соответствует. Именно Пушкин убедил Даля, что толкование слов – не забава, не увлечение, а важнейшее дело.

В 1833 году Владимира Ивановича назначили чиновником особых поручений при военном губернаторе в далеком Оренбурге. Когда в сентябре туда приехал Пушкин, чтобы собирать материалы для своей «Истории Пугачева», Даль сопровождал его в поездке по пугачевским местам. Друзья снова обменивались сказками и диковинными словами. Позже в Болдино поэт завершил «Сказку о рыбаке и рыбке» и послал Далю рукопись с автографом: «Твоя от твоих! Сказочнику Казаку Луганскому, сказочник Александр Пушкин».

Даль прожил в Оренбурге восемь лет и открыл богатейшие залежи фольклора, сотни новых слов, пополняя черновики словаря. Помимо лингвистических изысканий он перевел и расширил монографию Эдуарда Эверсманна «Естественная история Оренбургского края», дополнив ее своими примечаниями, собрал уникальные коллекции флоры и фауны региона, основал в Оренбурге зоологический музей – лучший в российской глубинке. За вклад в исследование природы Южного Урала Даля избрали членом-корреспондентом Петербургской Академии наук по классу естественных наук.

28 января 1837 года Даль, находившийся в Петербурге по служебным делам, узнал о ранении Пушкина и поспешил на Мойку, в дом поэта. «Я подошел к болящему, он подал мне руку, улыбнулся и сказал: "Плохо, брат!" Я приблизился к одру смерти и не отходил от него до конца страшных суток», – вспоминал Даль. Умирая, Пушкин подарил другу свой заветный перстень с изумрудом: «Бери, друг, мне уж не писать». Пушкину нравилось словцо, которое открыл ему Даль, – «выползина», то есть сброшенная шкурка змеи. Как-то поэт явился к приятелю в новом сюртуке и шутливо спросил: «Хороша выползина?» После смерти Пушкина его вдова передала Далю на хранение простреленный сюртук с дырочкой «в ноготок» против правого паха. Тот самый…

Пушкин и Даль в Бердах. Худ. А.И. Лященко. 1957 год

«Писать и служить»

Восемь лет – с 1842 по 1849 год – Даль заведовал особой канцелярией министра внутренних дел Льва Перовского. Министр был человеком неординарным: внебрачный сын фантастически богатого графа Алексея Разумовского, брат писателя, известного под псевдонимом Антоний Погорельский, археолог, нумизмат, участник войны 1812 года. Николай I простил ему участие в «Союзе благоденствия» и приблизил к себе. У Перовского был, возможно, единственный недостаток – косноязычие. Тут-то и понадобился Даль, который составлял для него записки, писал речи, объяснялся с чиновниками. Конечно, занимался он и более серьезными делами: разрабатывал реформу земской милиции, курировал крестьянский вопрос. Даля называли «первым человеком в министерстве». Ему хватало сил и на творчество. Раз в неделю, по четвергам, в его квартире на Александрийской площади собиралось общество. К нему захаживали врач Николай Пирогов, путешественник Федор Литке, композитор Александр Алябьев, писатели Иван Аксаков, Павел Мельников-Печерский и Владимир Одоевский… На одном из таких четвергов родилась идея создания Русского географического общества, в котором Владимир Иванович возглавил отделение этнографии. На четвергах Даль не только чинно обсуждал творческие планы, но и веселил своих гостей. Он играл на губной гармонике, мастерски имитировал жужжание мухи и комариный писк. По свидетельству Пирогова, обладал ярким даром пародиста – «имел редкое свойство подражания голосу, жестам, мине других лиц».

Даль по крупицам собирал свой словарь и публиковал в журналах рассказы. Один из них – «Ворожейка» – заканчивался так: «На деревне сделалась тревога. Власти, как всегда, бездействовали». Фраза вызвала бурную реакцию: сам император выразил недовольство этой сентенцией, немыслимой для видного чиновника самого грозного министерства. Перовский вспылил, поставил Даля перед выбором: «Писать – так не служить, служить – так не писать!» Владимир Иванович предпочел удалиться из Петербурга, с Невского проспекта переехал в «ярмарочный» Нижний, где можно было и служить, и писать.

Даля не смущало, что должность ему предложили скромную: он стал управляющим губернской удельной конторой, ведавшей делами государственных крестьян. Сколько слов и выражений он записал, путешествуя по губернии! В Нижнем завершил работу над уникальным сводом русских пословиц. Цензура упорно не пропускала его в печать. Даль возмущался: «Пословица не судима!» На борьбу с ханжами ушло десятилетие. «Пословицы русского народа» увидели свет лишь в 1862 году, когда вовсю шли Великие реформы Александра II. Некоторые крылатые выражения мы запомнили только благодаря Далю. Например: «Церковь не в бревнах, а в ребрах», «Правду говорить – никому не угодить», «На смерть, что на солнце, во все глаза не взглянешь». Кстати, в Нижнем, помимо прочего, он помог открыть первую гомеопатическую лечебницу и довел свой толковый словарь до буквы П.

«Запиши словечко»

Одно из любимых слов Даля – «поприще». Это и старинная путевая мера (20 верст, по далевскому словарю, – суточный переход в хорошую погоду), и место для ристалищ, для охоты, пространство, «на коем подвизаются». В более широком смысле – это род занятий и устремлений человека. И еще шире – вся наша земная жизнь, в которой «делать добро поспешай». Мысль и образ, облаченные в слово, ведут нас от колыбели до могилы. Для Даля это ключевой посыл, ощутимый в каждом его творении.

К нему с почтением относились и в литературных, и в научных кругах. Лишь один эпизод омрачил его почти безоблачный роман с критиками и читателями. Во второй половине 1850-х в нескольких статьях он выступил против идеи всеобщего образования. Знаток русской речи рассуждал: «Грамота, сама по себе, ничему не вразумит крестьянина; она скорее собьет его с толку, а не просветит. Перо легче сохи; вкусивший без толку грамоты норовит в указчики, а не в рабочие, норовит в ходоки, коштаны, мироеды, а не в пахари; он склоняется не к труду, а к тунеядству». Даль как будто не желал замечать, что эпоха менялась, бурлила техническая революция – и неграмотность в любой сфере означала безнадежную отсталость. Михаил Салтыков-Щедрин годы спустя язвил: «Даль в оное время отстаивал право русского мужика на безграмотность, на том основании, что научите, дескать, слесаря грамоте, он сейчас же начнет ключи к чужим шкатулкам подделывать». И все-таки никто не внес в изучение русского языка вклад больший, чем Даль.

В 1859 году, выйдя в отставку, он поселился в Москве. Купил дом на Пресне, там и обосновался с семейством. Теперь он полностью погрузился в работу над своим главным детищем – словарем, которому посвятил четыре десятилетия. В разные годы ему довелось служить и в Новороссии, и в Поволжье, и на Урале, и на западных рубежах империи – и это помогло изучить едва ли не все наречия и диалекты русского языка. Создавая свод русской лексики, он черпал материал из живой народной речи, собирал слова не из книг, а буквально «из народа»: осваивал язык бродячих торговцев-офеней, записывал жаргонизмы каторжан. Пристальное внимание к мельчайшим оттенкам смыслов и интонаций сделало словарь уникальным явлением. И хотя Даль был лингвистом-дилетантом, его монументальный труд до сих пор не имеет себе равных.

Первое четырехтомное издание выходило с 1863 по 1866 год. Даль истолковал более 200 000 слов, привел 30 000 пословиц, поговорок и загадок, без которых порой сложно понять смысл многих слов и выражений. После публикации словаря Даль был избран почетным членом Императорской Академии наук, где его труд оценили как «подвиг, достойный занять одно из почетнейших мест в летописях отечественной науки». Сам автор относился к своей миссии скромнее: полагал, что просто собирает материал для будущих ученых и писателей. Он не считал себя языковедом, но был талантливым литератором и чувствовал суть русского слова. Его определения слов точны, эмоциональны, а нередко и мудры. И переиздаваться титанический труд Даля будет всегда.

Он не любил заимствований, не успевших обжиться в русской речи. Сам изобрел более 200 слов в исконном русском стиле. «Ловкосилие» предлагал употреблять вместо «гимнастики», «колоземицу» вместо «атмосферы», «мокроступы» вместо «галош». Однако «себялюбие» как синоним эгоизма и «охранитель» в значении «консерватор» в языке утвердились.

Даль стыдливо относился к нецензурным словечкам, в его словаре их нет. Есть лишь крайне сдержанная статья «Поматерну»: «Ругаться, сквернословить, матюгать, поносить похабно. Брань эта свойственна высокому, акающему, южн. и зап. наречию, а в низком окающем, сев. и вост. она встречается реже, а местами ее там и нет вовсе». И все. Этих выражений, даже с отточиями, Даль избегал. В начале ХХ века лингвист Иван Бодуэн де Куртенэ дополнил далевский канон 20 000 новых слов, включая те самые. Вряд ли Даль одобрил бы его.

На склоне лет он оброс длинной седой бородой. Его почтительно называли «принцем датским» русской литературы. Но к 70 годам Даль был смертельно болен и как медик хорошо знал об этом. Осенью 1871-го – тихо, без огласки – он, всю жизнь остававшийся лютеранином, крестился в православие. О своем происхождении, об Отечестве рассуждал так: «Ни прозвание, ни вероисповедание, ни сама кровь предков не делают человека принадлежностью той или другой народности. Дух, душа человека – вот где надо искать принадлежности его к тому или другому народу. Чем же можно определить принадлежность духа? Конечно, проявлением духа – мыслью. Кто на каком языке думает, тот к тому народу принадлежит. Я думаю по-русски».

Говорят, перед смертью он подозвал дочь и попросил ее: «Запиши словечко!» К тому времени его разбил паралич, но в минуты просветления он по-прежнему думал о «живом великорусском». Хмурым сентябрьским днем 1872 года Владимира Даля хоронили на московском Ваганьковском кладбище.

Источники изображений

LEGION-MEDIA

ГМИРЛИ

ОРЕНБУРГСКИЙ ГУБЕРНАТОРСКИЙ ИСТОРИКО-КРАЕВЕДЧЕСКИЙ МУЗЕЙ