Перманентная литература

«Литератор-революционер» – так Лев Троцкий отвечал в анкетах на вопрос о своей профессии. Он действительно хорошо владел пером, разбирался в изящной словесности и сам писал с юности до конца жизни

Арсений ЗАМОСТЬЯНОВ, кандидат филологических наук

С ранних лет он осознал, что хочет быть властителем дум. Юный Лев Бронштейн, чье мировоззрение сформировалось на русской и французской литературе и народнической публицистике, полагал, что лучший способ прославиться – стать настоящим писателем. Как Николай Чернышевский, Глеб Успенский, а может быть, и не хуже, чем Лев Толстой.

Молодое дарование

Среди тех, кто повлиял на мировоззрение будущего вождя революции еще в годы учебы в одесском училище Святого Павла, был друг семьи журналист Лев Сычевский – по определению Троцкого, «романтик и известный на юге знаток и истолкователь Шекспира». Он давал тезке задания – например, сравнить пушкинского «Поэта и книгопродавца» с некрасовским «Поэтом и гражданином».

Лев так увлекся чтением, что начал издавать рукописный журнал «Капля», где публиковались его детские стихи, рассказы, статьи. Он упражнялся, готовя себя к литературному поприщу, – в частности, переводил на украинский басни Ивана Крылова. Правда, стихи давались ему хуже, чем проза. В очерках он успешно имитировал стиль мэтров публицистики – и получалось мастеровито. А потом сквозь подражательство пробивались собственные оригинальные мысли.

Он вспомнил о литературных штудиях во время первой ссылки – в суровых условиях Верхоленска и Усть-Кута. Сочинял критические заметки для иркутской газеты «Восточное обозрение». «Я просиживал ночи, черкая свои рукописи вкривь и вкось, в поисках нужной мысли или недостающего слова. Я становился писателем» – это не поза, а искреннее признание. В декабре 1900 года в нескольких номерах «Восточного обозрения» вышла программная статья Льва Бронштейна «Кое-что о философии сверхчеловека», навеянная сверхпопулярной тогда теорией Фридриха Ницше. Почему внимание юноши привлек именно Ницше? Троцкий дает такой ответ: «Он протестует против всех норм общества, окружающего его. Ему противно все добродетельное, все филистерское». Есть в статье интересные наблюдения о родстве между ницшеанской философией сверхчеловека и идеологией «певца униженных и оскорбленных» Максима Горького, в те годы самого популярного из молодых русских писателей. Троцкий не идеализирует ни его, ни Ницше, анализируя – как и положено уже сложившемуся марксисту – социальную базу их идей. Среди героев его следующих работ – классики русской литературы, которых он читал внимательно и с наслаждением, рассуждая о них в несколько фамильярной, броской манере. Чего стоит, например, такое определение исторической роли поэта Василия Жуковского: «приспособил к русскому климату немецких и английских чертей – и тем насадил в России романтизм». Или о Толстом, которого он представлял «огромным, покрытым мхом скалистым обломком другого исторического мира». Подобно ведущим литературным критикам той эпохи, Троцкий обращался к читателю с апломбом, свойственным всезнающему мэтру. Демонстрировал эрудицию и насмешливость, несколько сентиментальную влюбленность в писателей – и в то же время умение их пожурить за недостаточное понимание социальных законов.

Анонс выхода сборника карикатур советского художника Бориса Ефимова с предисловием Льва Троцкого. Издание «Известий ЦИК СССР и ВЦИК». 1924 год

«Тараканище» с намеком

Троцкий – не первый революционер, обладавший легким пером. Талантливым литератором был народник Николай Михайловский, удавались статьи о словесности и первому русскому марксисту Георгию Плеханову. У них Троцкий учился – и журналистика принесла ему первую известность, помогла занять место среди лидеров революционного подполья. От других представителей плеяды народнических, эсеровских и эсдековских публицистов он отличался тонкой работой со словом и умением писать разнообразно – то грубовато, то изящно. В искусстве памфлета Троцкий почти не уступал Михаилу Салтыкову-Щедрину. Великий Бернард Шоу, который не разбрасывался комплиментами, называл его королем фельетонистов.

К литературным темам Троцкий вернулся в 1908-м, когда после подавления революции в России путешествовал по Европе, жил то в Вене, то во Львове, то в Женеве и яростно спорил с русскими писателями и философами, которые в ту пору, как ему казалось, предали революционные идеи. Этапной в этом смысле стала статья 1911 года, посвященная Дмитрию Мережковскому, чья «духовная трусость», по формуле Троцкого, «несравненно глубже и содержательнее его фразеологической смелости, и это до такой степени, что его показная смелость состоит в сущности на посылках у его трусости». Он увидел в модном авторе лжепророка, который из кабинетной тиши пытается с помощью фальшивой «новой веры» возродить «старый мир» и «цитатами… как трупом на войне, защищается от вражеских выстрелов».

С насмешливым гневом Троцкий накинулся на молодого литературного критика Корнея Чуковского. Он представлялся «перманентному революционеру» образцом филистера и «всесторонне безответственного» карьериста от литературы. Их взаимные атаки продолжались много лет. Весной 1921 года Чуковский сочинил сказку «Тараканище» – о том, как усатый узурпатор попытался стать диктатором, но провалился. Стихи детские, однако некоторые взрослые узрели в них пародию на властолюбивого наркомвоенмора. Троцкий ответил на это очередной филиппикой: «Таракан как "изюмина" национального духа! Какая это в действительности поганенькая национальная приниженность и какое презрение к живому народу!» В сталинские времена этот затянувшийся спор с неистовым Львом стал для Чуковского своего рода «охранной грамотой». Быть врагом Троцкого оказалось делом выгодным.

У истоков советской литературы

В 1922 году, с переходом к мирному строительству, Троцкий предложил ЦК взять под крыло литераторов и издателей, дабы направлять их творчество в нужное для партии русло. Его записка «О молодых писателях, художниках и прочих» была одобрена в Политбюро: после этого партия начала активно поддерживать авторов, издательства и книжную торговлю. Так формировалась идея, которая в 1934 году выльется в создание Союза писателей СССР – централизованной системы управления литературным процессом. Правда, к тому времени бывший кумир превратится для советских писателей во врага номер один.

Троцкий считал, что государство должно управлять печатью, используя к своей выгоде этот действенный инструмент. Но свободу творчества он не отменял: «Область искусства не такая, где партия призвана командовать. Она может и должна ограждать, содействовать и лишь косвенно – руководить». Проявляя известную прозорливость, Троцкий опасался, что спешные попытки создать «революционную литературу» породят лишь уродливого гомункулуса. Поэтому прямолинейных «пролетарских писателей» он считал фальшивым, искусственным явлением.

Осенью 1923 года Троцкий выпустил основательное исследование о словесности – «Литература и революция». Остается загадкой, как председатель Реввоенсовета находил время для литературоведческих изысканий, но он был убежден в их важности – ведь великую революцию требовалось воспеть талантливо, но при этом доступно для широких масс. Другие видные большевики тогда тоже делали выбор: кто из поэтов мог бы стать голосом Октября, голосом новой Советской республики, к которому когда-нибудь (и, как казалось, очень скоро) присоединятся трудящиеся всего мира? Николай Бухарин выделял Бориса Пастернака. Иосиф Сталин выбрал Владимира Маяковского. А Троцкий считал, что певцом русской революции должен быть представитель народного большинства, природный крестьянин, да еще и талантливый, – Сергей Есенин. Да, в его стихах действительно угадывался скорее эсеровский или анархистский, нежели большевистский, дух, но врагом революции он точно не был. И Троцкий, несмотря на тотальную занятность, постарался уделить внимание крестьянскому поэту.

В дневнике поэта Рюрика Ивнева за август 1923 года есть запись: «Сегодня у Есенина "аудиенция" у Троцкого. Сережа хочет хлопотать о журнале для большого издательства. Блюмкин предупредил Сережу за обедом в кафе "Пегас", что Троцкий действует гипнотически на людей и что Маяковский, когда говорил с Троцким, дрожал, как щенок». Но Есенин после беседы с Троцким говорил, что очарован революционным вождем. Троцкий предложил ему взяться за новый журнал под названием «Россияне», обещал поддержку. Однако дело не задалось: в то время Есенину было важнее сохранить положение свободного художника.

Предположение о тайном конфликте Есенина с Троцким в начале 1924 года связано с публикацией поэмы «Страна негодяев». Это сложное, не до конца удавшееся автору произведение о Гражданской войне. Принято считать, что поэт вывел там Троцкого в образе революционера Чекистова, который, кроме прочего, произносит уничижительные монологи о России. Настоящая фамилия Чекистова – Лейбман, а Троцкий, как известно, по рождению был Лейбой Бронштейном. Но к ВЧК Троцкий никакого отношения не имел, а фамилия Чекистов вряд ли появилась бы в поэме случайно. К тому же самые крамольные реплики Чекистова, который клеймит отсталую лапотную Россию, были парафразом рассуждений самого Есенина времен путешествия по Америке, когда он, столкнувшись с достижениями западной цивилизации, переосмыслил свое отношение к настоящему и прошлому. Выходит, Чекистов – образ собирательный и отчасти – «альтер эго» самого автора!

Троцкий был единственным крупным государственным деятелем на похоронах Есенина. И написал о нем прочувствованную прощальную статью: «Сорвалось в обрыв незащищенное человеческое дитя. Да здравствует творческая жизнь, в которую до последней минуты вплетал драгоценные нити поэзии Сергей Есенин».

Автор картины «Портрет Сталина» Павел Мальков (слева) и поэт Борис Пастернак на I Всесоюзном съезде советских писателей. 1934 год

Сергей Есенин. Петроград, март 1915 года

Троцкий считал, что певцом русской революции должен стать представитель народного большинства, природный крестьянин, да еще и талантливый, – Сергей Есенин

«Стиснутые зубы упорства»

Литературное дарование Троцкого еще шире развернулось после изгнания из СССР. Писать он стал больше, а стилистически – не менее ярко, чем прежде, сочетая убедительную логику с эмоциональным напором. Не чурался метафор и неожиданных образов – подчас в гротескном гоголевском стиле. «Страсть, гнев, вера, стиснутые зубы упорства – все это придает ценность не только истине, но и заблуждению» – одна из таких метафор. Она подходит и к характеру самого Троцкого. В 1930 году в США вышли его мемуары «Моя жизнь». Он предпочел такое простое название, отбросив первоначальные, более вычурные – «Приливы и отливы», «Жить – значит бороться». Книга стала бестселлером во многих странах. Прочитав ее, французский писатель, нобелевский лауреат Франсуа Мориак (по убеждениям скорее консерватор, чем коммунист) заметил, что Троцкий вполне мог бы войти в пантеон великих русских писателей. Безусловно, он оставался политиком – преувеличивал свою роль в революции, карикатурно изображал оппонентов, но литературное мастерство и талант чувствуются в каждой главе его главной книги. Он умело набрасывает портреты современников, подмечает колоритные детали, ведет читателя от события к событию.

Троцкий продолжал следить за литературными новостями. Во второй половине 1930-х, проживая в Мексике, он сблизился с сюрреалистами, с «бунтующей богемой». Вместе с французским писателем Анри Бретоном в 1938 году он сочинил манифест «За свободное революционное искусство», в котором критиковал «вставшую на колени перед советской бюрократией» западную левую интеллигенцию и призывал создать Международную федерацию независимого революционного искусства.

В последние годы жизни Троцкий работал над капитальным трудом о том, как «мелкий партийный функционер» стал «тоталитарным диктатором». Эта сага о Сталине получилась крайне пристрастной: Троцкий относился к нему как к личному врагу, показал мстительным, интеллектуально ограниченным столоначальником с уголовной психологией. Но писательский пыл и фантазию автор не потерял: написана книга мастерски. Многие ее линии надолго определили дальнейшую интерпретацию образа Сталина в литературе – от нобелиата Александра Солженицына до перестроечного кумира Анатолия Рыбакова.