Инструмент сдерживания

Как возникла доктрина тоталитаризма, кому понадобилась, что за ней стоит и можно ли ее воспринимать всерьез?

Валерий ФЕДОРОВ, кандидат политических наук*

Семьдесят лет назад, в 1956 году, два эмигрировавших из Европы политолога – поляк Збигнев Бжезинский и немец Карл Фридрих – выпустили книгу «Тоталитарная диктатура и автократия» (Totalitarian Dictatorship and Autocracy), которая на долгие годы стала настоящей библией антикоммунистической пропаганды.

Предыстория с продолжением

Само понятие «тоталитаризм» родилось в 1920-е годы и стало следствием осмысления уроков Первой мировой. Она была признана первой в истории тотальной войной, в которой для достижения целей были мобилизованы все наличные экономические и демографические силы государства, а общество поставлено под жесткий политический и идеологический контроль. Из итальянской публицистики в политический язык Европы «вошло понятие тоталитарности как управления тотальностью (всеобщностью, мобилизационной целостностью) страны».

В 1939 году, после заключения пакта Молотова – Риббентропа, понятие «тоталитаризм» вернулось в политический язык уже в другом контексте. Англо-французские пропагандисты применили его к СССР и нацистской Германии, объединив их понятием «тоталитарных режимов» и противопоставив «демократическому Западу». Им требовалось любой ценой затмить свое участие в Мюнхенском сговоре 1938 года, приведшем к оккупации Чехословакии, а также изобразить себя оппонентами и жертвами «тоталитарного союзничества» Гитлера и Сталина. Но очень скоро, уже в 1941-м, «тоталитаризм» снова вышел из употребления: Британия и СССР, а затем и США образовали антигитлеровскую коалицию – и понятие, с помощью которого пытались найти сходства между СССР и Германией, тут же оказалось забыто…

Концепт тоталитаризма был возрожден на исходе Второй мировой войны теми же авторами, но уже с новыми целями: объяснить народам Запада, почему СССР настолько плох и ужасен, настолько «тоталитарен», что можно забыть о военном союзе с ним против Гитлера и объявить ему холодную войну. Нужно было сделать так, чтобы Запад мог развернуть орудия на 180 градусов – теперь уже против Советского Союза. Все по Оруэллу: «Океания всегда воевала с Остазией»…

Тут весьма пригодились теоретики крайнего либерализма, в основном из числа эмигрировавших на Запад немцев и австрийцев, которые в своих трудах осуждали любую активную экономическую и социальную государственную политику – от умеренного кейнсианства и «Нового курса» Рузвельта до нацистской модели управления экономикой. Людвиг Мизес и Фридрих Хайек, а затем Ханна Арендт и Карл Поппер с огромным рвением изобретали исторические корни тоталитаризма, приписывая Платону роль первого тоталитарного мыслителя и выдвигая другие не менее странные идеи.

В угаре холодной войны

К середине 1950-х «тоталитаризм», вынырнув из небытия, стал настоящей материальной силой – оружием антисоветизма и антикоммунизма, столь необходимым западному истеблишменту для того, чтобы поставить под контроль собственные широкие народные массы и популярных левых интеллектуалов, в то время симпатизировавших СССР и коммунизму.

Работа Бжезинского и Фридриха дала новый импульс развитию и практическому применению концепции. Главным смыслом этой книги стало объединение под общим понятием – и в силу этого символическое уравнивание – совершенно разных режимов: нацизма, фашизма и социализма. Строго говоря, единственное, что их сближало, – все они на разных этапах оказывались противниками США. И поэтому нужно было найти – или придумать – для них подобие содержательного сходства. Этим и занялись два политолога.

В книге Бжезинского и Фридриха выделены следующие общие признаки, объединенные под понятием «тоталитаризм»: наличие одной всеобъемлющей идеологии, на которой построена политическая система общества; наличие единственной партии, как правило руководимой диктатором, которая сливается с государственным аппаратом и тайной полицией; проникновение государства практически во все сферы жизни общества; отсутствие плюрализма в СМИ; жесткая идеологическая цензура всех легальных каналов поступления информации, а также программ среднего и высшего образования; манипуляция массовым сознанием; отрицание традиций (в том числе традиционной религии и морали); массовые репрессии и террор со стороны силовых структур; уничтожение индивидуальных гражданских прав и свобод; стремление стереть все границы между государством, гражданским обществом и личностью; жесткий контроль над экономикой через централизованное планирование и управление.

В итоге книга «Тоталитарная диктатура и автократия» стала своеобразным аналогом сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)». У Сталина под именем истории партии родился установочный идеологический текст, позволивший жестко и методично муштровать новые поколения коммунистов. У Бжезинского и Фридриха, в свою очередь, совершенно разные исторические феномены искусственно подогнаны под одну гребенку с иной политической целью – найти идеологическое обоснование для поддержания высокого градуса противостояния Запада с СССР.

Труд Бжезинского и Фридриха стал востребован на Западе не столько из-за достоинств, сколько из-за огромных ресурсов, вложенных в его продвижение. Он был прост и легок для запоминания, поскольку, по сути, сводится к элементарному принципу: красное (коммунизм) равно коричневому (нацизму).

«Истоки» Ханны Арендт

Параллельно с идеологическим насаждением тоталитаризма шло и философское осмысление этого феномена, а точнее – эпифеномена, то есть побочного явления, которое сопутствует другим, более фундаментальным процессам, но само по себе не оказывает на них особого влияния. Наиболее интересный и сложный философский анализ дала немецко-американский социолог Ханна Арендт в работе «Истоки тоталитаризма», вышедшей в 1951 году. Она анализировала прежде всего знакомый ей нацистский опыт, а затем некритически осмысляла – на основании тех крупиц информации, которые ей были доступны, – «советский тоталитаризм». И естественно, часто при этом «садилась в лужу».

Для Арендт тоталитаризм – это принципиально новое явление, а не просто усиленная диктатура или тирания. Это иная форма правления, которая порвала со всеми прежними политическими и правовыми традициями. Она возникает благодаря атомизации людей, их превращению в массы одиноких индивидов, лишенных устойчивых социальных связей, классовой структурированности и способности к самоорганизации. Разобщенность делает людей удобным материалом для тоталитарных движений, которые, как считает Арендт, грубо нарушают привычное соотношение публичной и приватной сфер жизни. Тоталитаризм стремится поглотить приватное, ликвидировать границы между личностью и государством, что ведет к разрушению нравственности.

Тоталитарные движения выдвигают «центральную фикцию» – собственную псевдонаучную идеологию, объясняющую все на свете и оправдывающую любые действия этого режима. И конечно, тоталитаризм немыслим без вождя, харизматического лидера, которому массы должны быть всецело преданны. Он стоит над иерархией и владеет абсолютной монополией на власть.

Арендт, в 1933-м бежавшая из нацистской Германии, подчеркивала, что тоталитарные режимы держатся не только на идеологии, но и на терроре, который нужен и для подавления оппозиции, и как средство создания атмосферы систематического, постоянного страха. Лабораторией тоталитаризма выступает концлагерь: именно там проверялись и воплощались фундаментальные убеждения этого режима, там пытались полностью уничтожить человеческую спонтанность, индивидуальность, способность к мышлению, памяти, переживанию чувства вины – то есть саму человечность. При этом тоталитарные режимы ориентированы на глобальные цели, они стремятся к мировому господству, поэтому тоталитаризм – это всегда война, часто мировая.

Анализ Арендт гораздо более глубок и серьезен, чем у американских «рыцарей» антикоммунизма, поэтому он получил меньшее распространение и слабее использовался в идеологической войне. Но с ним хотя бы можно спорить – в отличие от псевдонаучной поделки Бжезинского и Фридриха.

Из-под пера эмигрантов

В чем же главная ложь доктрины тоталитаризма? Прежде всего в том, что она фокусирует внимание на наборе тезисов, отнюдь не исключительных и не специфичных для гитлеровской Германии и СССР. Эти тезисы бездоказательно утверждают родство обоих режимов, описывают суть их экономики и политики, а также заявляют, что подобные свойства якобы присущи исключительно тоталитарным диктатурам. Делается это, чтобы потребовать уничтожения этих диктатур, одновременно закрывая глаза на точно такие же черты колониальных и неоколониальных режимов, многочисленных американских, европейских и иных диктатур XX века, снимая с них ответственность. Однако беспристрастный анализ показывает, что все эти свойства отнюдь не исключительны.

В указанном наборе есть две весьма принципиальные характеристики. Во-первых, тезис о монополии одной массовой партии, историю и происхождение которого проследил наш современник историк Модест Колеров, автор книги «Тоталитаризм. Русская программа для западной доктрины». Он обнаружил, что критика однопартийности стала одной из idée fixe русской эмигрантской прессы и публицистики 1920–1940-х годов. Для эмигрантов, в большинстве своем меньшевиков и социалистов, принципиально важным было обвинить Сталина в отказе от социалистической демократии, в сворачивании политического плюрализма – как внутри, так и вне компартии. Оттуда тезис о партийности тоталитарных режимов и перекочевал в работы американских политологов.

Во-вторых, Бжезинский и Фридрих указывают на «тоталитарный» характер централизованной экономики. Это уже изобретение эмигрантского австро-немецкого либертарианского клана в Англии и США. Для его членов коллективизм в любой форме означал тоталитаризм, а всякое участие государства в экономике объявлялось воинствующим национализмом, неизбежно ведущим к мировой войне.

Что же до исходного смысла тоталитаризма, полностью проигнорированного Фридрихом, Бжезинским и их последователями, то он состоит в указании на обстоятельства тотальной войны и тотальной мобилизации, которые принудили многие государства Европы перестроить свой военно-экономический и политико-идеологический механизм ради мобилизации всех сил и средств – чтобы выстоять и победить. Именно для этого вводится военная цензура и разворачивается военная пропаганда, для этого создается система централизованного экономического планирования и распределения ресурсов как для нужд промышленности, так и среди населения. Для этого индустрия милитаризируется, а свободное предпринимательство превращается в пустую фразу. Это происходило в ходе обеих мировых войн – и в коммунистическом СССР, и в фашистских Германии и Италии, и в либерально-демократических Британии и Франции. Однако такие общие характеристики европейской индустриализации XIX – начала XX века стали вменять в вину только сталинизму и гитлеризму!

По стопам Солженицына

Концепция тоталитаризма не объясняет феномены сталинизма, нацизма, фашизма и т. д., а только внушает иллюзию такого объяснения. В угаре холодной войны, во времена разгула маккартизма американская политология вынужденно приняла этот концепт на вооружение. Однако не прошло и полутора десятилетий, как концепция Бжезинского – Фридриха оказалась снята с вооружения как морально и технически устаревшая.

В 1970-е годы, когда идеологическое давление и острота холодной войны несколько спали, а в американской науке сменилось поколение, концепт тоталитаризма был тихо отправлен на свалку – и там благополучно забыт. Политологи и социологи предпочли изучать сами феномены сталинизма, нацизма, франкизма, маоизма во всей их непохожести, не пользуясь слишком натянутой и идеологизированной рамкой «тоталитаризма».

Возрождение этой недорогой пропагандистской «франшизы» произошло во Франции в 1970-х годах под влиянием публикации на Западе «Архипелага ГУЛАГ» Александра Солженицына. Тоталитаризм снова всплыл на поверхность и стал расхожим «мемом», но от этого не прибавил научности, окончательно превратившись в инструмент антисоветской пропаганды.

Распад СССР вновь гальванизировал труп тоталитаризма, теперь уже на просторах бывшего Союза. Пытаясь осмыслить 70 лет советского режима, постсоветские ученые некритически приняли на веру то, что ученые Запада, и прежде всего США, давно отвергли и отбросили. Так доктрина тоталитаризма, по словам Модеста Колерова, «победила в интеллектуальных колониальных провинциях Запада, включая часть русской науки». Тоталитаризм вновь стал политическим оружием в получивших независимость странах, прежде всего в Прибалтике и на Украине, где он позволял отвлечь внимание от возрождения национализма и фашизма.

Что же делать с таким концептом, который ничего не объясняет, а лишь смешивает и спутывает все на свете? Ответ может быть один: только выбросить его в урну и забыть как страшный сон! Так, собственно, и поступила американская наука. Но так не решаются поступить постсоветские и европейские ученые, все еще воспроизводящие под видом «научной теории тоталитаризма» крайне предвзятые русские и австро-немецкие эмигрантские и либертарианские установки, родившиеся в обстоятельствах ожесточенной идейно-политической борьбы середины XX века. В обстоятельствах, которые давно уже канули в Лету, но продолжают цепко держать нас – как мертвый, бывает, хватает живого.

Александр Солженицын во время выступления в Гарвардском университете. США, 8 июня 1978 года

Борис Ельцин, Гавриил Попов и Андрей Сахаров (слева направо) во время митинга в Лужниках. Май 1989 года

Распад СССР возродил к жизни концепцию тоталитаризма. Пытаясь осмыслить 70 лет советского режима, постсоветские ученые некритически приняли на веру то, что ученые Запада давно отбросили

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М., 1996

Колеров М.А. Тоталитаризм. Русская программа для западной доктрины. М., 2018

* Автор – декан факультета социальных наук и массовых коммуникаций Финансового университета при Правительстве РФ, генеральный директор АЦ ВЦИОМ.